Библия под хруст попкорна

Я крещена в младенчестве. Мама родила меня, гостя у матери (та жила в другом городе). Как-то она проснулась: меня нет рядом. «Понесли крестить», подумала. И действительно, бабушка с прабабушкой носили меня крестить. А потом приехал за нами папа, принял меня на руки: «Ну, иди ко мне, раба Божия».

В детстве я много гостила у бабушки. Она водила меня в церковь раза два в году. Один раз причащать, один раз к Плащанице. Учила кланяться перед иконами. В углу была икона с горящей лампадкой. Бабушка приговаривала: «Бог все видит!» Я боялась Бога, Который все видит, немного боялась и иконы, едва различимой в темноте. И я кланялась Ему, надеясь, что Он не очень будет на меня сердиться. Ведь в свои пять-шесть лет я уже успела стать великой грешницей! Грехов моих было не счесть, и я мучилась от того, что Бог все видит. Днем я была смесью бандитки и плаксы. Несмотря на запреты, копалась в холодном песке, плевалась рябиной через трубочку, уходила без спросу к подружке, живущей в дальнем подъезде. Днем я думала только о своих девчачьих интересах: мультиках, куклах, подружках. Но вот наступала ночь, и Бог смотрел на меня с иконы. Я крестилась и кланялась, как научила бабушка. Как-то раз прибежала к завтраку: «Бабушка, я Богу поклонилась!» – «Умница!» – запричитала бабушка, а тетя с дядей, студентка и старшеклассник, стали надо мной смеяться и передразнивать: «Богу поклонилась!» Я была раздавлена. Разве можно сравнить молодых, задорных, умных тетю и дядю с бабушкой! Я разве что кулак ей не показала. И перестала кланяться.

К восьми-девяти годам иго было сброшено, и я вздохнула свободно.

Случилось это благодаря моим размышлениям наедине с собой. Я много думала о войне и страданиях. И вдруг словно ошпарило: если Бог был бы, разве допустил бы он войну? И эта мысль несколько лет вполне меня устраивала. Бог и война несовместимы. Раз есть войны, значит, Бога нет. Я высказала это со всей горячностью папе. Он посмотрел на меня спокойно и с жалостью: «Какая ты глупая!» И то же сказал, когда я указала ему на обезглавленного петуха: «Где же его душа, а? Мы его ощипали и есть будем, а у него душа где-то, да? Ха-ха!» Но сконфуженно замолчала, поймав папин взгляд, съежилась и почувствовала себя дурой.

Потом началась школа. Не столько влияли учителя, сколько подружки. Верить было пределом глупости. Вера для бабушек. И я внушала подружке, с которой мы недавно вместе размышляли о Боге: «Успокойся ты! Нету Его!» Сказала с чувством освобождения. А она ответила тихо: «Нет, есть...»

В церковь я продолжала ходить раз в году – для бабушки. В двенадцать лет взбунтовалась: хватит, не маленькая! Но мама сказала: разве тебе трудно, для бабушки?

Два года спустя произошел такой случай. Мы с братом, два глупых подростка, возились по-детски и толкнули маму. А мама сказала, что мы ждем малыша. Сначала я захлебнулась от счастья, но тут же сердце сдавила тоска: а что если мы, два оболтуса, навредили малышу, ведь толкнули маму сильно? И перед сном я встала на колени в темной комнате и просила Его, Который там, наверху, всем незаметно заведует: «Не дай, чтоб мы повредили маленькому! Чтоб ручки-ножки были... и глазки!!!» И я плакала.

А когда родился он, стал мне, пятнадцатилетней, дороже отца с матерью. Я носила кулечек, приговаривая: «Хочу, чтоб был мой! Мой, мой!» Он и был мой. Я была назначена крестной братика. Когда крестили его, папа, усаживая нас в машину, сказал мне: «Теперь отвечаешь за него перед Богом». Как я тогда понимала христианство своей пятнадцатилетней головой – очень смутно. Но поняла: произошло великое.

...Но вот кончилось детство, началась студенческая юность. В институте все было другое, все было интересно. А интересней всего было познакомиться с веселой яркой девушкой, которая приглашала нас всех в «Новую жизнь» изучать Библию. Мы все пришли из уважения к ней, а я осталась там года на полтора. Мама за меня не очень переживала, она знала, что я там не останусь. Мне повезло: из всех многочисленных сект, наводнивших Россию, эта протестантская организация оказалась с более или менее человеческим лицом. Впервые я сознательно читала Библию. Мы собирались по воскресеньям в кинотеатре, пастор читал проповедь, у каждого была Библия на коленях. Я стала читать Писание жадно, особенно полюбились мне апостольские послания. Без малейшего желания заучивать наизусть я случайно все же заучивала – так много и вдумчиво читала. Читала и плакала, радовалась: вот оно! Я погрузилась в неизведанный мир со всем жаром восемнадцатилетней души, много молилась, забрасывала вопросами пастора, руководителей групп. Ездила на конференции. Перестала влюбляться – душа работала в ином направлении. Но и этого скоро стало мало.

Когда я только начала ходить к евангелистам (от слова «протестанты» их передергивало), я совершила свой ежегодный визит в православную церковь, уже сама, в своем городе, без бабушки. В голове у меня была страшная каша. На исповеди мне и в голову не пришло сказать, что хожу к протестантам! Самым страшным грехом считала чревоугодие, и язык не поворачивался его назвать. А то, что собрания посещаю – какой же это грех? И я не сказала. Жаловалась на тоску, меня грызущую. Батюшка посоветовал читать Акафист Иисусу Сладчайшему сорок дней подряд. Я причастилась. А придя домой, я так страшно рыдала, что напугала маму. Она не знала, что делать. Никаких слов мне не нужно было, чтобы понять, что причастилась в осуждение. Никакие философские выкладки не могли меня утешить. Я разве что не выла, меня трясло. Мне было очень плохо.

Потом я схватилась за соломинку: акафист! И я стала его читать по вечерам, сидя за письменным столом, вчитываясь в незнакомые удивительные слова. Почитала несколько вечеров. Мне стало заметно легче, было чувство, что прощена. А за что – все равно не понимала! Но потом я перестала читать акафист и вновь с головой погрузилась в «Новую жизнь».

Двоюродная бабушка – монахиня сказала: раз ходишь к протестантам, нельзя причащаться. «Ну и пожалуйста!» – сказала я и перестала ходить в церковь.

В группах по изучению Библии я была как бельмо на глазу: одна задавала столько вопросов, сколько могла целая группа задать. Из посланий мне больше всего нравилось послание святого апостола Иакова. Тогда я еще не знала, что Мартин Лютер хотел его выкинуть из Библии! И с вопросами по посланию я приставала к руководителям, пасторам. Руководители мямлили. А пастор сказал следующее. Насчет исповеди: «Исповедуйте грехи свои друг другу, и Господь простит вам», он свел все в такую плоскость: «Ну и как же молодая девушка будет исповедоваться мне в блуде? Вы можете это представить?» Я так и села. Мне надо было исповедаться в тысяче вещей – почему же непременно в блуде?

На второй вопрос: «Если страждет кто, пусть позовет пресвитеров, и они помажут его, и молитва веры исцелит болящего», пастор сказал: «Я не знаю!» Сказал честно и сверкнул очками.

Надо сказать, пастор был личностью незаурядной, богато одаренной. Он ничуть не походил на типичного поверхностного американца! Я с ним подружилась, была просто в восхищении и от него, и от организации. И тем не менее временами душа кричала во мне, что-то настораживало. Позже я узнала, что лучшие места из его проповедей принадлежали блаженному Августину (может, он и не скрывал этого, я не помню). Время от времени он свидетельствовал против протестантизма, сам того не ведая. Например, рассказывал о бриллиантах. Чем настоящий бриллиант отличается от фальшивого? Фальшивый больше блестит, а настоящий – твердый. Вот и вера настоящая – твердая. Я вросла в кресло кинозала. Твердая. А фальшивая – блестит больше. А настоящая – твердая. А кругом началось: два притопа, два прихлопа, песни и гимны, которых я всегда в глубине души стеснялась. Разве можно эти, мягко говоря, безыскусные гимны сравнить с акафистом или утренним и вечерним правилом в православном молитвослове, куда я уже частенько заглядывала?

...А дальше – больше. Еще такой был пример на проповеди если хочешь сдвинуть стену с места, как лучше сдвигать: если подойти к стене вплотную или если отойти от нее и сдвинуть рычагом? Это пастор говорил о мире, коснеющем в грехе. Мол, бывает нужда отдалиться от него, чтоб изменить его. Меня обожгло: «Так это он о монашестве, которого сам же не признает!»

А третий довод был самый сильный:

«Почему жертву Авеля Бог принял, а жертву Каина – нет? Причина в неправильном поклонении». Тут мне стало все ясно. Здесь поклоняются, но неправильно. Я не принимаю такого поверхностного поклонения.

Помню, как на конференции мне внушали, что я спасена. Я весь день радовалась: «Я спасена! Я спасена!» А потом меньше: «Я спасена. Я спасена... Я спасена?» да спасена ли я? И твердо поняла, что – нет. Еще нет, во всяком случае.

На этой же летней конференции вся обстановка: гостиница, собрания, изучение Библии под хруст попкорна и бульканье кока-колы стали душить меня. Я плакала и не находила себе места. Пыталась молиться, все коленки ковром стерла, а все было плохо. И я поехала в церковь. Возникла, однако, проблема: платка у меня не было, а я думала, что без платка и не пустят. Но все равно поехала. Там и рядом были церкви, но я знала только один храм, куда изредка заходила после институтских занятий. Подошла к женщине у храма, говорю: платка у меня нету, как быть? А она достает из сумки новый (!) платок: на, надень, потом отдашь. Что, говорит, не хватает тебе наших святых? У протестантов-то нет святых, не признают. Я высокомерно посмотрела на нее: какие святые, о чем она? Разве мне нужны святые? Мне нужен Бог! Очень нужен! А у меня Его нет... Не хватает мне Его...

И я пошла в церковь, помолилась как могла. Свечи принципиально не ставила. И вернулась на конференцию.

Я призналась молодой «наставнице», американке: я ходила в православную церковь, мне было плохо. Она холодно пожала плечами. Уж на что они все там сахарные, внимательные, приветливые, а скажи «Православие» – и леденеют. Некоторые, поглупее, смеются. Поумнее настораживаются.

Бабушка-монахиня подарила маленький старый акафистник с изъяснениями некоторых догматов православной веры. В том числе причастия. Я была поражена. Я была согласна с каждым словом. То, что там написано, было не ново для меня, а давно знакомо. Только я этого не знала. И я подумала еще один шаг, один толчок – и я буду православная.

Но это случилось не так скоро. Я ведь собралась креститься в «Новой жизни». А совесть грызла, кричала, я не могла заглушить ее никакими доводами наставников. Накануне крещения я поехала к пастору домой для выяснения моих сомнений. Смутно помню его бегающих детей. Он провел меня в кабинет, усадил в удобное кресло и сам сел напротив. Я начала говорить: как я оскорблена отношением некоторых американских наставников к Православию, как они смеют смеяться, какие бывают там недалекие и неумные руководители... Пастор сказал, что это напоминает ему стрельбу в чучело: набивается чучело, называется как угодно, и стреляющий думает, что целится в то, во что он чучело наименовал. Они, глупые необразованные американцы, думают, что нападают на Православие. На самом деле они нападают на свою идею о Православии, не имеющую с ним ничего общего.

Я не помню, как мы вышли на разговор о причащении. И тут он сказал то, после чего я решила не креститься у протестантов. Я спросила: «Что такое причащение, по-Вашему?» Ответ был расплывчатый: «Что-то таинственное, великое... Воспоминание Господа». Ага! Воспоминание! А послание к Коринфянам? «Вкушающий недостойно повинен крови и плоти Господа». Пастор не согласился. Я встала, чтобы уходить. Мы оба понимали, что креститься в «Новой жизни» я не буду. А пастор вдруг сказал: «Такие, как ты, становятся монахинями!» Мне показалось, это вырвалось у него непроизвольно. На прощание он показал мне ряды книг, от пола до потолка. Там были и протестантские авторы, и католические, и мой любимый Честертон, и православные! Позже я думала: это американские девочки ничего не знают о Православии и глумятся. А главный их – все знает! И не принимает. Сознательно. Хотя для проповедей пользуется православными источниками.

А толчок к Православию произошел благодаря старенькой соседке, умирающей от рака. Мы давно были в какой-то мере связаны с бабушкой Настей (мы так звали ее с детства), поменялись квартирами, она и ее покойная дочь оставались с нами на день-другой, когда родители уезжали. Несколько лет я ее почти не видела: сначала дочь ее болела раком, и нам было приказано не подходить к их двери. Дочь умерла, а теперь болела она. В восемнадцать лет я понимала, что это не заразно, и заходила к ней. Она просила почитать ей Евангелие и книгу пророка Ионы, которую она очень любила. Я с удовольствием читала. А потом у нас были бесконечные разговоры и дискуссии. Как только мы доходили до моих посещений «Новой жизни», бабушка Настя возмущалась и начинала плакать. «Люди в храм Божий ходят, а эти по тиятрам собираются! Пасха на носу, а они – в тиятр!» Как только начиналась «волынка», я поворачивалась к бабушке «глухим ухом», как говорят англичане. Диалог прерывался, я ждала, когда она выговорится. Когда же она просто рассказывала о том, в каких монастырях она побывала, истории разных людей, я слушала, раскрыв рот. Рассказчица она была отменная. Живые карие глаза блестели при воспоминаниях о паломничествах, о службах. Иногда она останавливалась и закусывала губы от боли. От обезболивающих уколов категорически отказывалась: «что я буду лежать, как бревно? Язык не слушается, пошевелиться не можешь. Я лучше так, покричу-покричу – и отпустит». Много раз рассказывала она притчи, которые позже я читала в житиях святых. В ее исполнении они звучали ярко, прочувствованно. Тосковала по храму. «Скоро благоразумного разбойника будут петь, а я тут лежу...» Она заразила меня своей тоской, я все чаще наведывалась в храм: на пятнадцать минут, на полчасика. Не крестилась, свечей не ставила. Батюшек как огня боялась и не смотрела в их сторону. Почему-то решила, что буду соблюдать посты (еще вовсю посещая «Новую жизнь»), и праздники встречала по православному календарю. Песни мальчиков-зайчиков в «тиятрах» на Рождество и Пасху меня не устраивали, я шла в храм.

Люди умные начинают новое потихоньку и постепенно совершенствуются. У меня же с постом получилось наоборот: мой первый Великий Пост был самый честный, хороший пост в моей жизни. Я редко заходила в церковь, но понимала, что постится человек для Бога и старается ограничивать свои желания, не грешить. Я старалась согласно своему пониманию. Американцы приглашали отмечать день рождения в «Макдональдс» – так хотелось пойти поздравить девушку хорошую и не пошла. В театр пригласил студент-канадец на «Вишневый сад» – два года назад не смела и мечтать о подобной чести – и тоже не пошла. Так он больше и не звонил. Но к отказу отнесся с уважением, у него родители католики, понимают, что значит пост.

И вот первая пасхальная служба. Не ночная, утренняя, а мне так радостно. Приехала с другого конца города. Ушла со службы, не достояв до конца, когда почувствовала: вот я наполнилась. Люди недоуменно смотрели мне вслед, а я уходила счастливая. Даже место в транспорте на обратном пути кому-то уступила, хотя ноги гудели.

От бабушки Насти мне еще был дар: духовный отец. Другая ее дочь, которая ухаживала за ней, спросила, есть ли у меня духовник. Узнав, что нет, обещала поговорить с батюшкой, который причащал бабушку Настю на дому. И он велел мне прийти на исповедь.

Вернулась я после исповеди радостная и все плакала – так хорошо было. Впервые в жизни я задышала воздухом, не отравленным человеческими вымыслами. Дышала полной грудью и надышаться не могла.

Источник: Фома.Ru

Прочитано 70 раз
Поделиться этой статьей

Похожие статьи

«Боже мой, я восхваляю Тебя. Мне не пришлось делать ничего великого для Тебя, потому что Ты всегда Сам заботился обо...
Не чувствую Бога. Вечная проблема большого количества людей, которые просто не ощущают никак Его присутствия в мире....
Но когда я размышляю о своем прошлом, то в описанном мной простом пути вижу глубочайший смысл, вижу, как моя жизнь...
Так случилось, что с детства меня никогда не покидало очень сильное чувство одиночества. Я была твердо убеждена –...
По телу прошёл леденящий ужас. Она поняла, что это смерть. Замёрзнуть тут, в безлюдном поле, она не хотела. И впервые...
На одной стене кто-то сделал надпись, что не нужны ни Бог, ни начальники. Точнее, там было написано: «Ни Бога, ни...

Оставить комментарий

 

         

 

Богослужения

Будни: 06.00 - полуночница, молебен с акафистом свт. Иоанну.

19.30 – малое повечерие, каноны, вечерние молитвы

 

Воскресные и праздничные дни:

16.00 - Всенощное бдение

08.00 - Молебен с акафистом свт. Иоанну. Божественная Литургия

Монастырь открыт с  6.00 до 20.00

 

Наш адрес

3700 Украина,

Полтавская обл.

Пирятинский район, 

с. Калинов Мост,

ул. Леси Украинки, 31,


тел. +38 068-4493408

e-mail: svtioann@ukr.net

скайп: ig.serapion

сайт: www.kalinovmost.org.ua

 

Top
We use cookies to improve our website. By continuing to use this website, you are giving consent to cookies being used. More details…